История создания
 Структура
 Организационные    принципы
 Персоналии
 СМИ о ПФК
 Кинопроцесс
 Мероприятия
 Статьи и проекты
 Премия ПФК
 Лауреаты
 Контакты
 Фотоальбом



  Илья Авербах. Без пистолета.  

"Ленфильм" продолжает чествовать своих классиков

Сегодня исполнилось бы 80 лет режиссеру, во многом определившему понятие «ленфильмовская школа кино».

Илья Авербах (1934 - 1986) успел сделать всего восемь с половиной фильмов (если половиной считать новеллу «Папаня» в «Личной жизни Кузяева Валентина», дебют, 1967). Из них четыре – в сотрудничестве с оператором Дмитрием Долининым: «Чужие письма» (1975), «Объяснение в любви» (1978), «Фантазии Фарятьева» (1979), «Голос» (1982). Дмитрий Алексеевич ДОЛИНИН любезно согласился ответить на вопросы нашего обозревателя Ольги ШЕРВУД.

– Сейчас в кино, особенно петербургском, резко не хватает личностей. Вы, как и Авербах, входили в элиту «Ленфильма» его «серебряного века» – вторая половина 1960-х – первая половина 1980-х...

– Илья сильно выделялся. Очень большого роста, крепкий, мощный. Ходил в твидовом пиджаке, курил трубку. Выглядел нездешним. Такой заезжий джентльмен. Это внешне. Если ближе его узнавать – оказывалось, очень образован, начитан. Хотя учился на медика, знал массу стихов. Причем таких поэтов, которые тогда были в подполье или вообще в запретке. Мандельштама, Ахматову читал наизусть. Или Ходасевича, тогда совершенно тайного, неизвестного.

Любил спорт. Его интересовал хоккей, он все про него знал. И сам был спортсмен, играл в баскетбол. А главное, отличался интеллигентностью и очень хорошим вкусом. У Ильи был очень точный вкус. Он все время заботился о том, чтобы в своих фильмах не впасть в излишний пафос, не распустить слюни по печальному поводу. С моей точки зрения, это какое-то... наследие Чехова. Чеховский подход. Это видно, наверное, в его фильмах.

Не признавал внешнюю экспрессию. А также претензии на философию. Поэтому, мне кажется, Авербах и, допустим, Тарковский – абсолютно противоположные режиссеры. Илья выбирал всегда простую историю, понятную всем. Но поскольку досконально знал жизнь своего круга, то это были сюжеты про интеллигенцию. Без экспрессии, без пафоса. Бытовая драма – через человеческие эмоции. Через актеров прежде всего и в основном. А моя задача состояла в том, чтобы помочь это выразить. Передать настроение каждого эпизода.


– Вы с ним говорили о Чехове? Ведь вы сами чеховоман...

– Мы вообще, как ни странно, очень мало говорили. Я младше Авербаха на четыре года, тогда, в молодости, это был большой срок, и мы были как бы из разных компаний. Компания у него была режиссерская, да еще и картежная. А я не игрок.


– Как вы вообще встретились?

– Он позвал меня снимать «Чужие письма». Очевидно, посмотрев «В огне брода нет», «Начало»... Мы разговаривали по делу, только когда начинали картину. Причем Илья не настаивал конкретно на каком-то решении операторском. Он рассказывал про персонажей.  Кто такая Вера Ивановна? Кто такая эта вредная Зиночка? Объяснял их внутренний мир. И давал простор к размышлению. 

Вместе с художником Владимиром Светозаровым мы пришли к тому, что Вера Ивановна – обычная провинциальная училка, у нее жалкая однокомнатная квартира на первом этаже... Я предложил делать все, что с ней связано, в холодных голубых тонах – обои в комнате, скажем, одежду, такой печально-холодной. А то, что связано с Зиной, – в тонах горячих, оранжевых, красных... Кроме всего прочего мы не любили красный цвет, не сам по себе, а как знак коммунизма (смеется). Это была немножко фига в кармане.


– Кто-то понял эту «диверсию»?

– Нет (смеется). Там была претензия другая. Авербаху сказали: «Где у вас педагогический коллектив? Не видно его роли». И мы доснимали эпизод, где учителя обсуждают, что сделать с Зиночкой, а она подслушивает. Других придирок не было.

У меня вообще все время создавалось впечатление, что Илья умеет найти человеческую и честную тему, но такую, чтобы начальники не знали, к чему прицепиться. Ну мелкотемье; термин такой был у них... Впрочем, в Госкино, видимо, понимали масштаб дарования Авербаха.

А когда на него нападал с претензиями партийными один студийный редактор, то Илья злился так, что с него всякая дипломатия скатывалась. Разносил подобную «критику» чуть ли не матом при всех. Но вообще он очень редко впрямую накидывался на противника. Умел быть идеально ироничным.


– Почему он считался нравственным ориентиром?

– Бескомпромиссность и харизма. В фильме «Илья Авербах. Объяснение в любви», который мы делали вместе с Нийолей Адоменайте, его друг физик Михаил Петров говорит, что он был гуру. Да, это так. Обладал четкостью суждений, логичностью, ясностью. И просто человеческой силой. Все ориентировались на него: а что скажет Авербах?


– Другого такого не было на студии?

– Нет. Нет.


– С годами вы начали больше разговаривать?

– Не очень. Как бы – зачем? У нас был полный альянс и отношение к окружающей действительности очень совпадало. Мы даже никаких раскадровок никогда не рисовали... Знаешь, вот того кота, который дрыхнет на моем диване, зовут Бусыгин. У Ильи был кот с аналогично простым именем Егоров. Мой похож – тоже черный с белой грудкой.


 – Вы именовали Бусыгина спустя столько лет, вспоминая кота Авербаха?

– Да.


 – Обычно спрашивают, как вы представляете себе героя нашего разговора сейчас?

– Может, эмигрировал бы, все же знал английский. Трудно сказать. Понимаешь, он мог защитить кого-то на худсовете, и очень красноречиво. Но – бесхитростно. А чтобы с системой в нашем болоте бороться, надо жульничать, хитрить, вставать на те же рельсы – и объезжать... Не знаю, смог ли бы он.

   фото Елены Карусаар

Ольга Шервуд, "СПб ведомости"

Фотоальбом

Комментарии


Оставить комментарий:


Символом * отмечены поля, обязательные для заполнения.
Copyright © 2006-2017. ПФК. All rights reserved.